Политический вопрос Арцаха переходит в плоскость защиты достоинства народа Арцаха

В сентябре 2023 года более ста двадцати тысяч армян были вынуждены покинуть Арцах. Власти Республики Армения тогда довольно четко охарактеризовали произошедшее. 28 сентября Никол Пашинян заявил, что массовый исход армян из Арцаха является следствием «политики этнических чисток» Азербайджана, а ранее, 21 сентября, он говорил об опасности того, что исход может произойти таким образом, что ответственность будет переложена с Азербайджана на самих армян.

Но затем многое изменилось. Изменилась внешняя и внутренняя политическая повестка Армении, изменился политический лексикон властей по вопросу Арцаха, да и тема Арцаха постепенно стала политически каверзной, неудобной и порой опасной.

И здесь возникает вопрос, более важный, чем все политические дебаты: когда политика получает право вторгнуться в память людей?

Когда политическая позиция государства определяет, должны ли арцахцы признавать свою родину?

И подразумевают ли цели Армении по обеспечению своей безопасности или достижению мира также моральную дискредитацию народа Арцаха?

И это уже вопрос не политики, а морали.

От отсутствия траура до замалчивания памяти

После сентября 2023 года Пашинян выступил в Европейском парламенте, заявив о примерно 120 тысячах насильственно перемещенных лиц, и вновь назвал это событие этнической чисткой. Но как полагается запечатлеть в государственной памяти Армении лишение целого народа родины: трауром, днём памяти, в учебниках истории и памятниках, или достаточно программ социальной поддержки?

Государство может и должно решать жилищные, трудовые и социальные проблемы перемещенных лиц. Но просто предоставление человеку жилья после потери дома не означает сохранение его памяти.

Что происходит с народом, когда потеря родины перестаёт быть предметом государственной памяти, и что значит, когда семье погибшего воина становится политически неудобным говорить о своей утрате?

Слово «Арцах»

Слово, которое некогда звучало гордо, может стать политически нежелательным, не будучи запрещённым законом. «Арцах» стал именно таким словом.

Изменение официальной политики само по себе является спорным политическим вопросом. Армения может говорить о территориальной целостности, мирном договоре и нормализации отношений с Азербайджаном. Но из этого не следует, что арцахцы обязаны переписывать свою политическую память. Они могут не соглашаться с прежними властями или критиковать их, но все равно имеют право говорить: «Степанакерт — мой город, Мартакерт — моя родина, мой дом был в Мартуни, там могила моего отца».

Какое политическое решение может стереть эту память?

Когда задают «политический вопрос»

Одна из дискуссий по вопросу Арцаха в Национальном собрании в августе 2026 года ясно показала границу. Дебаты между депутатами Арегой Овсепяном и Араиком Арутюняном касались позиции Армении по Пражской декларации от 6 октября 2022 года. В своем ответе Овсепян подчеркнула свою личную связь с Арцахом: там место ее рождения, родовые могилы. Арега Овсепян задалась вопросом: как армянин может спрашивать армянина, признает ли он Арцах Арменией? Арутюнян пояснил, что вопрос касался отношения к Пражской декларации, но разрыв между политическими словами и человеческим восприятием был очевиден.

Детский рисунок

В июле 2026 года рисунок десятилетней девочки, изображающий памятник «Дед-баба» в Степанакерте, был снят с выставки-конкурса в Ереванской музыкальной школе имени Анушавана Тер-Гевондяна. Центр сохранения культуры Арцаха сообщил, что исполняющий обязанности директора школы назвал работу «антигосударственной», в то время как администрация школы настаивала на том, что дело касается внутренних дисциплинарных правил.

В этой истории есть деталь, которая серьезнее, чем эти формулировки: автором рисунка был ребенок, для которого «Дед-баба» символ родины, которую она помнила. После инцидента учительница уволилась, заявив, что не может работать там, где детский труд оценивается таким образом.

Здесь вопрос более масштабный: когда детская память становится «антигосударственной»? Если ребёнок рисует памятник в Степанакерте, выдвигает ли он политическое требование и выступает ли против внешней политики? Если ответ «нет», то откуда этот жиотный страх?

Язык ненависти и «окно Овертона»

Язык ненависти часто начинается с обобщений: «арцахцы», «власти Арцаха», «они». После присовокупления кгруппе индивид становится коллективной фигурой, на которую возлагается политическая и моральная вина. В результате легко сказать, что «они» виноваты в собственном поражении, что они «покинули» свою родину и препятствуют будущему Армении. И арцаха тогда остается одно: право помнить, скорбеть, не соглашаться…

Именно здесь политическая борьба превращается в моральную. В этом также заключается опасность «окна Овертона»: то, что ещё несколько лет назад звучало бы неприемлемо, постепенно становится обычной политической практикой. Есди бы десять лет назад кто-то сказал, что разговоры об Арцахе в Армении могут восприниматься как антигосударственные, многие бы не поверили. Сегодня самое опасное изменение заключается в том, что мы постепенно к этому привыкаем.

Государственная политика и общественная мораль

У Армении может быть собственное видение государственных интересов и программа мирного урегулирования споров с Азербайджаном. Сам Пашинян в интервью 2024 года заявил, что Армения не собирается начинать войну из-за Нагорного Карабаха и не имеет амбиций за пределами своих международно признанных границ.

Но что должно то же государство своим гражданам, переехавшим в Армению? Обязаны ли они не только покинуть свои дома, но и молчать о них, отречься от своих воспоминаний и принимать историю, в которой они «виновные»? Если мир необходим, это не означает, что язык мира должен строиться на унижении собственных граждан.

Государственная политика и общественная моральная реакция — это не одно и то же.

История картины «Дед-баба» — тому пример: после того, как картину убрали, её купили за 1800 долларов на волне общественной поддержки. Это показывает, что, с одной стороны, может существовать политический дискурс, который пытается сделать Арцах закрытой темой, а с другой стороны, в обществе сохраняется иное моральное восприятие.

Ребенку нельзя говорить, что его память антигосударственная.

Человеку нельзя говорить, что помнить о своей родине — это политическое преступление.

Перемещенному лицу нельзя доказывать, что оно было недостойно борьбы государства за его дом.

Это граница, за которую нужно бороться, не с иллюзией возвращения прошлого, а за человеческое достоинство.

Кто решает, какой гражданин Арцаха приемлем?

Если для политических властей существует образ «приемлемого гражданина Арцаха» (того, кто не говорит о войне, не призывает к ответственности, не говорит о «возвращении» и отказывается обсуждать политические вопросы), то что как быть человеку, который продолжает говорить: «Арцах — моя родина»?

Арцахцы не одинаковы: среди них есть люди с разными политическими взглядами, разными оценками бывших властей. Есть люди, которые хотят вернуться, и люди, которые, возможно, просто хотят мирно жить в Армении. Но всех их объединяет один факт: они потеряли свою родину. И делать их достоинство предметом обсуждения — это не политика, а безнравственность.

Политическое будущее Арцаха может быть предметом политических дебатов, но достоинство народа Арцаха не должно быть его ценой. Если отказ от политической повестки необходим для мира, то должна ли цена заключаться в отказе от памяти?

Если мы согласны с тем, что потеря родины народа была трагедией, то почему мы пытаемся убедить этот самый народ после рагедии, что, возможно, он не заслуживал своей родины? Моральное сопротивление начинается с простейшего принципа: не возлагать на человека вину за то, что он помнит о своей потерянной родине.

Мариам Саргсян